Обеспокоенный ее криками, Трейвис бросил взгляд через плечо. Разодетые для приема гости бродили по роскошной гостиной, жуя предлагаемые официантами в белых пиджаках канапе и поднимая тосты с коктейлями за праздник и друг за друга.

— Сейдж, будь благоразумна. Я… я не собирался обсуждать с тобой это до окончания праздников… Но ты… Ты сама вынудила меня. Я не хочу, чтобы тебе было неприятно.

— Неприятно? Я чудесно себя чувствую! Теперь я могу наслаждаться Рождеством, не заботясь, одобрит ли гранд-дама из общества мой гардероб. Хотя мне и на это начхать.

— Не веди себя так, — взмолился Трейвис. Девушка удивленно подняла бровь.

— Как именно?

— Как распоясавшаяся хулиганка.

— Сначала ты назвал меня королевой дерби, потом сравнил с избалованным щенком, потом с дурочкой, не знающей своих собственных мыслей, а теперь я — распоясавшаяся хулиганка? И ты еще утверждаешь, что любишь меня!

— С тобой сейчас бесполезно говорить. — Трейвис тихо ругнулся и отвернулся. — Мама станет разыскивать нас. Увидимся в доме, когда ты немного успокоишься. — И в праведном гневе он прошел в зал.

— Не сбейся с дыхания, — крикнула Сейдж вслед.

Дверь была украшена венком, который Сейдж находила экстравагантным до вульгарности, как и рождественскую елку в гостиной. Куда подевались все санта-клаусы, сладости и мишура, которые обычно бывали у нее дома?

Девушка посмотрела на разряженное искусственное дерево, примостившееся как раз под ее окном. Огоньки, расположенные вдоль совершенных веток с точно выверенным интервалом друг от друга, начали терять очертания. Глаза заполнились слезами.

Когда гнев прошел, Сейдж наконец-то осознала весь кошмар того, что сотворил с ней Трейвис. Человек, которого она любила и который, как она верила, любил ее, отверг Сейдж.

Все, сказанное им, могло уместиться в четырех простых словах: «Ты мне не нужна». Девушка могла быть и милой, и страстной, и капризной, но отныне она ему не нужна. Ее жизнелюбие, как сказал Трейвис, было утомительно для него.